?

Log in

Книжный на Красной

https://ridero.ru/blog/?p=861
Друзья, буду участвовать в рамках фестиваля в программе издательства Ridero - площадка "электронные книги" рядом с инфоцентром фестиваля. 4 июня с 13.30 до 16.30

Йоха – Ирина Щеглова



Замечательные иллюстрации к моему роману "Йога" сделала художница Саша Николаенко

Кастанеда по-русски

Отрывок из моего романа "Йоха"
***
- Стой! Куда идешь-то?
- Не знаю. Куда глаза глядят…
- Глаза, обычно, глядят вперед, если голова твердо держится на плечах.
- Ага! Или если шея не поворачивается: отложение солей…
- Ишь ты! Умник!
- Какой есть.
- Стало быть, говорить не желаешь?
- Отчего не поговорить, если есть о чем.
- А о чем бы ты хотел?
- А ты что, на разные темы разговариваешь?
- Хм… С хорошим человеком не грех разговор поддержать. Потихоньку кое-чему научился.
- Нахватался!
- Да ты, я погляжу, злой человек?
- Почему же?
- А потому: не зная меня, сразу записал в приставалы и неучи. Мол, пристал, старый дурак…
- …?
- Молчишь! Думаешь, долго ли еще рядом идти буду? Нет, с тобой долго не буду. Видать ты еще с тропы на путь не встал!
- Эй! Дедушка! Где же он? Что это он мне такое сказал? Эй! Путник!
Нет ответа. Узкая тропинка вьется в траве. Кричат птицы. Над лугами поднимается пар. Скоро будет совсем жарко…
Стоп, стоп, стоп! Где-то здесь есть дорога. Этот дед говорил же… Он свернул куда-то. Куда? А может, это я свернул, а он все время шел прямо… Не позвал меня, обиделся, Подумаешь! Выберусь сам. Вон, женщина какая-то, у нее спрошу:
- Здравствуй, милая!
-Здравствуй… – (Э, да она молодая совсем!)
- Далеко ли до дороги?
- А куда тебе?
- Мне? Мне дорога нужна.
- Ты стоишь на дороге… – (Ты смотри, загорелая какая!)
- Тут дед какой-то про большую дорогу говорил.
- А, это он врал. Нет тут дороги, одни болота.
- Так, как же выйти?
- Не знаю, я только тут и живу, никуда не ходила.
- Где живешь? – Я оглянулся.
- А во-он там, – она махнула крепкой, круглой рукой в сторону, и я, проследив за ней глазами, увидел бревенчатый домик, спрятавшийся в деревьях.
- Одна живешь? – Она пожала плечами, и я невольно залюбовался их совершенной формой...
- Когда как…
- А родители где же?
- Там, – она опять взмахнула рукой. «Красивая!» – подумал я.
- Где тут попить можно?
Она рассмеялась, показывая ровные белые зубы и ямочки на щеках:
- Тетенька, дайте попить, а то так есть хочется, переночевать негде!
- Нет, я серьезно! Просто пить хочу, – меня немного смутила ее догадливость «Как будто мысли читает»
- Пойдем в дом, молока налью!
И я спешу за ней по некошеной траве, забыв даже о той тропе, по которой шел.
- Не боишься одна?
- А я не одна, ты же вот зашел…
- А если плохой человек?
- Это как?
- Ну, злой, грубый…
- Нет, у нас тут таких не бывало! – Она подает мне глиняный кувшин с молоком, и я пью ледяную, белую гущу.
- Останешься? – спрашивает она.
- Не могу, надо идти.
- Куда?
Надо же, я забыл, куда шел! С этим дедом, с этой тропой… Все эти разговоры совсем выбили меня из колеи. Точнее, они сбили меня с дороги.
- Послушай, что ты ко мне привязалась?! – раздраженно спрашиваю я.
- Я? К тебе? – в ее глазах стоят слезинки. Глупые бабы!
- Ну, прости! Просто вы меня сбили, сбили с дороги, понимаешь?
- А куда ты шел?
- Теперь не помню… Видимо, куда-то по очень важному делу.
- Не помнишь? Значит , никуда ты не шел, просто брел наугад!
- Вот! Точно! Я шел, куда глаза глядят, а они глядели прямо… Там что-то было еще про больную шею…
- Ну да. А еще говорят: от дурной головы, ногам работа! – Засмеялась она.
Все! Хватит! Я резко хлопнул дверью и вышел на крыльцо. Определяю, куда глядят мои глаза и иду широким шагом, не оборачиваясь, путаясь в стеблях луговой травы…
* * *
- Кто ты, человек? Человеческое отродье…
- Эй! Эге-гей! Кто здесь?
- Кто здесь? Кто? Здесь? Хо-хо-хо!
- Эй, ты, идиот!
- Ты идиот… ты…
- Эй, ты где?
- Где… ты…
- Хоть покажись, я же тебя не съем!
- Съем! Ам, ням-ням! Вкусный человек!
Я слышу звук, напоминающий шорох, издаваемый бревном, которое волокут по сухим листьям. Холодно! Сырость пробирает до костей, мокрая одежда липнет к телу. Такое ощущение, что кто-то касается тебя стылыми, влажными ладонями… Бр-р! Гадость какая!
- М-м-м… Человечек!
- Ты чего меня облизываешь?
- Не меша-а-ай!
Я дергаю ногой, попадаю во что-то мягкое и осклизпое. Тут же кто-то, или что-то пребольно кусает меня за ногу. В мозгу вспыхивает мысль: «Змея! Откуда?»
- А-а-а...! – Ору, что есть мочи. Над ухом шелест:
- Чего ореш-ш-шь!?
- Меня кто-то укусил!
- Это не кто-то, а я…
«Так, галлюцинации! Говорящие змеи!» – Прогоняю эту мысль, но уже всем телом ощущаю тяжелое давление чешуйчатых колец. И опять ору:
- А-а-а!
Говорят, женщины в момент настоящей опасности испытывают сильнейший шок. Они просто столбенеют и все. Умирают, как кролики, молча. Я так не умею. И я ору и ору, полузадушено, пока не теряю сознания.
- Фу! Какой глупый! Неинтересно, – огромное тело распадается, хватка ослабевает, и в разные стороны, фыркая, отплевываясь, бегут по кустам с треском и топотом сотни маленьких тел, перекликаясь и аукаясь. А меня начинает тошнить, прямо под себя, на мокрую траву. Я выворачиваюсь весь, и выбрасываю, и выбрасываю из себя сгустки страха и остатки пищи.
- Какой грязный!
- Вонючий!
- Пакость! Пакость!
- Оставьте меня, – прошу я.
- Ты сам пришел! Сам пришел! Нашумел, напачкал…
- Да кто вы такие?
- Ох, ох, ох! Куда пришел, путник? Глупый, грязный человек…
- Я дорогу искал…
- Тут нет, тут нет вашей дороги! Тут только наши тропинки, наши потаёнки, наше место… Прочь! Прочь! – Голоса сливаются в ночной темноте в один гудящий бас. И он гонит меня, бьет по вискам. О моя бедная голова! Я заболел, это – бред!
- Лю-ю-ди! Помогите!
Какая пронзительная тишина! Что это? Я лежу в вязкой жиже, тело окоченело, перед глазами белая пелена. «Это конец!» – думаю я.
- Нет, это только начало! – отвечает кто-то в моей голове.
Я лежу застывший, холодный, как лягушка в ноябре. «Вода в ушах, – соображаю, – поэтому такой шум». Закоченевшие руки и ноги не слушают меня. Я пытаюсь сесть, подняться, но падаю и падаю, подворачивая суставы. Я плачу совсем по детски, от страха и одиночества. В конце концов, мне удается поднести к глазам руку. Я вижу посиневшую кисть с грязными, обломанными ногтями: «Как у мертвеца». Но именно это наблюдение дает мне понять, что ночь кончилась, а окружающая меня белизна – просто туман. Он уже начинает клубиться, кое-где проступают силуэты кустов. Я вижу фрагментами: болото вокруг, кочки, какие-то ветки… Вот-вот взойдет солнце! Туман редеет, опускается ниже, и я могу видеть лесную опушку, деревья, подлесок, плавно переходящий в зеленый луг: «Забрел в болото, идиот!» Я ворочаюсь в сырой траве, подо мной чавкает ненадежная зыбкая почва, сочится водой. Встаю на четвереньки, потом ползу, то и дело утыкаясь лицом в лезвия осоки. Мне уже все равно, главное – добраться до опушки, там сухо.
Когда я, наконец, израненный, изрезанный, измятый и вымоченный выбираюсь на сухое место, солнце поднялось довольно высоко, но меня бьет озноб. Надо снять мокрую одежду и хоть как-то согреться. Рюкзак я потерял, или утопил, не помню. Где я – не знаю. Но я остался в живых! Негнущиеся пальцы пытаются стянуть куртку и рубаху. Я весь извалялся, теперь уже в сухом песке. Куртку и рубаху снял, но земля еще холодная, я трясусь и пытаюсь свернуться клубком.
* * *
- Э! Да никак, опять встретились?!
Я мучительно долго открываю глаза. Неужели! Мой давешний знакомый!
- Дедушка! – шепчу умоляюще. – Дедушка!
Старик наклоняется над моим скрюченным телом, качает головой. Снимает с плеча мешок, достает бутылку, откупоривает, льет себе на ладони остро пахнущую жидкость и начинает тереть мне запястья, руки, плечи, шею, грудь… Я тихонько постанываю, но не сопротивляюсь. Через минуту кожа моя становится красной, она горит. Тогда старик помогает мне подняться, закидывает мою руку себе за шею и ведет прочь от болот.
Солнце печет. Под ногами тропа, как раз для двоих, а на тропе стоит девушка и смотрит из-под руки
- Помоги, – приказывает старик. Она безропотно подходит и берется за меня с другой стороны.
- Дедушка!
- Что?
- А где дорога?
- Под ногами…
- Я шел! Я шел сам! Я уходил от обыденности и суеты, я ушел от соблазнов…
- Ты поругался со всем миром и попал в болото.
- Там кто-то чужой…
- Это ты везде чужой. Стань своим.
- Кому?
- А кому хочешь: лесу, дороге, болоту, женщине…
- Женщине?
- А почему – нет? Любовь – это начало пути. Но, беда в том, что не каждая женщина для тебя – начало любви.
- Для меня?
- Конечно…
- Почему только для меня?
- Потому, что когда ты поумнеешь, если это случится конечно, у тебя не останется сомнений в верности выбора.
- Это как?
- Мир надо принимать таким, каков он есть. Не ты его создал, значит ты в нем – гость!
- А ты?
- И я… И она, – старик кивнул на молчаливо идущую девушку.
- Но я хочу быть хозяином!
- Ха! Создай свой мир! Но поверь, когда ты будешь на это способен, жажда власти давно перестанет интересовать тебя…
- Пришли, – сказала девушка. На холме, среди деревьев прятался бревенчатый дом.
- Заходите, – она распахнула дверь, и изнутри остро пахнуло свежим хлебом, нагретым солнцем деревом и еще чем-то, знакомым с детства…
Меня положили на кровать.
- Его надо в баню, – девушка негромко говорила со стариком, – я затоплю.
- Лучше принеси воды, я сам, – ответил дед.
Она подошла ко мне, поправила подушку и накрыла меховым одеялом. Потом они вышли, а я провалился в сон, часто просыпаясь от страха, что все это я вижу в бреду: нет дома, нет людей, нет солнца, а есть только ночь и болото. Но я слышал, как дед рубил дрова во дворе, как гремели ведра, успокаивался и спал опять.
Вдвоем они затащили меня в жаркую баню, раздели донага, и она не стеснялась. Румянец на ее щеках полыхал скорее от жара, чем от стыда. Они растянули меня на полке и старик, выбрав веник, с оттяжкой отхлестал мое непослушное тело, поддавая квасу на раскаленные камни, чтобы пар был душистым и плотным. Я впадал в забытье, умирал и рождался много раз, пока дед не сказал сам себе:
- Хватит!
И вошла она, с чистым белым полотном и обернула меня, и вывела в предбанник, где я долго, с наслаждением пил взвар из трав и меда. Пот окатывал меня, лился даже из глаз. И опять повели меня в баню. Но дед уже не стегал меня, а легонько прошелся по искалеченной коже, окатил водой: горячей, потом холодной, и вконец расслабленного меня вывели на улицу.
- Завтра можешь хоть жениться! – пошутил старик.
- На ней? – спросил я, указав на девушку.
- Ага, если пойдет…
- По болотам за ним бегать, больно надо! – фыркнула она. И мы засмеялись.
Я опять спал, теперь уже без сновидений, а когда проснулся, был вечер, и тихие сумерки блуждали по комнате. Я сел на кровати, белая полотняная рубаха была на мне и шерстяные носки на ногах. Я усмехнулся, вспомнив, как в детстве, когда я болел, мама так же одевала мне носки на ночь. Я встал и пошел искать хозяйку. Они вдвоем с дедом пили чай под старой грушей в саду. На столе дремал самовар, вились ночные бабочки над керосиновой лампой, и мне опять подумалось, что я сплю.
- Добрый вечер, – сказал я , как бы в пустоту.
- Садись, чайку попьем. Хотя ты, наверное, теперь есть хочешь? Мы-то уже поужинали, – заговорил старик, повернув ко мне удивительно умиротворенное лицо.
- Он тебе нравится? – неожиданно спрашиваю у хозяйки. Она вопросительно смотрит на меня, потом на него и отвечает:
- Конечно.
- А я? – не унимаюсь я. Ответ на этот вопрос очень мучает меня, как будто с ним связано что-то главное…
- Ты – по -другому, – она теребит косу на плече, упирается взглядом в стол и молчит опять.
- Как? – я все-таки подхожу к столу, сажусь близко к ней и рассматриваю ее напряженную и замкнувшуюся.
- Так…
Дед начинает хохотать. Несколько груш с треском срываются с веток и падают, стукаясь о землю. Одна летит прямо на стол и опрокидывает чашку с чаем на мою белую рубаху, а под рубахой..!
- А! Черт! – шиплю я, обожженный в самые интимные места. Девушка вспыхивает, срывается с места и уходит быстрым шагом куда-то во тьму. Старик смотрит на меня насмешливо – грустно:
- Эх ты! Недотепа!
- Почему?! – хорохорюсь я, зажимая рукой кусок мокрой ткани. Я начинаю чувствовать себя неловко. Глупо без штанов, в рубахе и носках… Привидение с болот, и сразу к девушке: «Ты меня любишь?» Смех, да и только! Но глупая гордость не дает возможности до конца осознать абсурдность своего поведения, и я встаю и гордо удаляюсь к дому, жалея себя: – «Не покормили, наговорили… Подумаешь!» На ходу я воровато подбираю грушу и горестно съедаю ее, сидя на крыльце и пачкая рубаху.
Она появляется неожиданно, словно соткалась из ночного воздуха и лунного света…
- Эй! Страдалец! Иди, поешь.
- Не хочу! – обиженно буркаю я.
- Иди, а то всю ночь будешь огрызками груш двор пачкать. Убирай потом… – Мне совсем обидно. Надо же, грушу пожалела!
Вон их сколько, валяется! Но она, словно догадавшись, опять смеется:
- Ежи подберут. У меня тут семья ежей живет. Смешные! – И точно, у меня под ногой кто-то фыркает, я дергаюсь и чуть не падаю со ступенек.
- Это ежик. Гуляет, или заблудился… Ой, какой ты смешной! Ты сейчас сам похож на ежика, ха-ха!
- А ты знаешь, на кого похожа!?
- На кого? – заинтересованно спрашивает она.
Я замираю, колкость, собравшаяся слететь с языка, застревает где-то в горле. Только кровь колотит в виски.
- Ты похожа на луну. Лунная девушка!
- Ой, правда! Я люблю гулять по ночам.
- Не боишься?
- Кого? – Она присаживается рядом, я немного двигаюсь, уступая ей место.
- Ну этих, на болотах…
- Не-а, они смирные.
- А-а…
- Напугали тебя, да?
- Ну, не то что бы..., – я смотрю на нее и врать не хочется, – они меня сожрать хотели!
- Что ты! – отшатывается девушка, – они не едят людей! Это они играли. Им интересно, когда кто-то боится.
- Я где-то читал, что некоторые животные, или не помню кто, умеют проецировать чужой страх…
Она с интересом смотрит на меня. Я чувствую себя очень значительным, мне хочется говорить ей о высоких материях… Может, рассказать ей о том, что я – Мертвый Бог? Или нет, лучше спросить, не читала ли она Кастанеду… Потом можно развить это… Эх, жаль, рюкзак потерял, там была эта книжка.
- У тебя рубаха мокрая, пойди в дом, простудишься!
- Слушай, я мужик, а не ребенок!
- Вижу, – она вздыхает, поднимается со ступенек и тянет меня за собой.
- А старик? – спрашиваю я.
- Он любит спать в саду, – она укладывает меня заботливо, как мама, а когда я хватаю ее за запястье и хочу притянуть к себе, тихонько смеется, высвобождает руку и, бесшумно ступая , уходит.
Где-то в доме тикают ходики. Зачем ей часы? Зря я отказался от ужина… Я опять засыпаю.
* * *
Над болотами всю ночь летали оранжевые крокодилы… Стоял шум, уханье, треск и шорох. Болотные духи нашли книжку Карлоса Кастанеды…
Старик Иван Матвеев мирно спал в гамаке, натянутом между грушами.
Мы не смогли удержаться и тоже занялись художественной читкой, но этого показалось мало,и вход пошли съемка, поиск видеоряда, монтаж...
Часть 2 главы «Отец»

Рородя знал, что он сын командира непобедимой Красной армии. Этот неведомый отец-командир представлялся сказочным богатырём, без устали бьющим врагов из огромной пушки. Враги-фшисты от пушечных взрывов разлетались в разные стороны, а красный командир, забросив пушку на могучее плечо, шагал вперед, освобождая родную землю от проклятых оккупантов. Ясное дело, такого богатыря никто не смог бы победить, он обязательно должен был вернуться, подхватить Рородю на руки и подарить пистолет. Можно даже пушку, но пушку лучше оставить на границе, чтоб она защищала Родину. А пистолет Рородя показывал бы пацанам, а если еще раздобыть к нему патронов, то можно было бы палить по воробьям в саду.
Так он мечтал. А случилось иначе.
Отец погиб в августе 44-го. Дед получил похоронку, молчал несколько дней, потом, посоветовавшись с бабушкой, подозвал Рородю и попытался объяснить. Пока объяснял, рядом тихонько причитала бабушка. Рородя смотрел на них и ничего, кроме удивления и недоверия не испытывал.
В гибель героического красного командира он не верил, герои не погибают, а если и погибают, то их хоронят с музыкой и почестями, в их честь бабахает салют; какое уж тут горе, наоборот – весело.
Очень хотелось посмотреть, как будут салютовать пушки, и оркестр, сверкая звенящей медью труб, грянет военный марш, важные генералы в папахах и лампасах понесут перед красным гробом на бархатной подушке ордена и медали, вдоль дороги выстроятся солдаты и станут палить в воздух. Вот так красота!
Жаль, что отец-командир погиб в чужих странах, и его похороны совершились вдалеке от Рородиного поселка.

Часть третьей главы «Город»
В конце победного лета Рородя первый раз поехал на поезде. Катя повезла в Воронеж знакомиться с родней погибшего отца.
Рородя ожидал увидеть большой шумный город с высокими многооконными домами, но поезд остановился среди обгорелых развалин, среди них копошились люди, таскали битый кирпич, грузили в тачки, расчищали завалы.
Вышли на широкую площадь, и здесь, вокруг, куда ни глянь – руины, руины…
Катя крепко держала за руку и стращала: «не отходи от меня! Потеряешься, не найдешья!».
Прямо через площадь были проложены рельсы, почти такие же, как на железной дороге, только поменьше. Катя остановилась возле, и велела Ророде ждать. «сейчас трамвай приедет».
Трамвай, что за диковина? Рородя поглядывал на людей вокруг, на развалины, на грузовики, гружёные щебнем и всяким мусором, ждал терпеливо. И вдруг, звеня, как коровье стадо, дребежза и лязгая по рельсам, надвинулся этот самый трамвай, навроде паровоза, но без трубы, и народ сразу же полез в него, толкаясь и мешая друг другу. Рородя почувствовал, как Катя тянет его за руку, но запутался в чьих-то ногах и поклаже, чуть не оторвался от Кати, испугался, но его маленькое юркое тело уже ввинтилось в толпу, проскользнуло, протиснулось, ловко вскочило на подножку. Катя шарила глазами по толпе, выискивая Рородю, а он вот – взял за руку, как будто и не терялся.
Трамвая, покачиваясь и вздрагивая, лязгал по разбитым улицам города. Рородя тянул шею, чтоб увидеть в окна проплывающие стены с пустыми проемами окон, проваленные крыши, остовы зданий и пустыри. Повсюду велись работы, люди, в основном, женщины, расчищали завалы, натужно таскали тележки и носилки, груженые битым камнем. Город трудно выздоравливал, залечивая смертельные раны войны.
Ехали, затем шли пешком, и ничего интересного, плотно прилепившиеся друг к другу дома на крутом спуске, узкая улица, мощеная бугристым камнем, пока пройдёшь, ноги вывернешь.
Дверь открыла незнакомая женщина, красивая, как в кино, похожая на учительницу, костюм такой же. Увидела, ахнула и заплакала:
- Митька, - зачем-то сказала она, глядя на Рородю, - вылитый Митька.
Провела гостей в комнаты, в доме было сумрачно, запутано и не по-деревенски много вещей.
В большой комнате у стола сидели двое в гимнастёрках, похожие друг на друга, только один без ноги. Смотрели на пришедших весёлыми глазами. Курили папиросы из коробки.
- Ну, племяш, дай пять, - сказал безногий, протягивая руку. Рородя подал свою, стесняясь. И другой тоже пожал. Представились дядькой Васей и дядькой Гришей.
Рородя смотрел на них и думал: вот, братья его отца-героя, тоже, наверно, герои, только живые, отец-то мёртвый.
- А вы много фашистов убили? – неожиданно спросил Рородя и испугался своей смелости.
- Не боись, всех уничтожили, не полезут более, - усмехнулся целый, потрепав Рородю по голове.
- А где твоя нога? – осмелел Рородя, обращаясь к безногому.
- Война забрала, - ответил тот, усмехаясь и покуривая очередную папиросу.
- Фашисты отстрелили?
- Нет, племяш, свои, - спокойно ответил он, и неспешно начал рассказывать - почти у самого Берлина, наш батальон занял городишко какой-то, только вошли, рассредоточились, кто куда, пожрать чего-нибудь искали, или бабу… зашли в один дом, там немка, ну мы все с ней и…
Целый дядька крякнул:
- Ты бы при мальце-то…
Безногий усмехнулся:
- Да ничё, пусть знает… Так вот, мы осла поймали, жрать же охота… Ага, и стали мы его делить: отрезали кусок, прятали за спину и спрашивали «Кому?», кто отвечал «Мне», тот и получал. Мне хуй достался, я его пососал-пососал, а там нет ничего, кожа одна…
Все засмеялись, и красивая тётка, и Катя, и дядьки, Рородя тоже засмеялся, он ещё ни разу в жизни не видел осла.
- Ну тебя, охальник, - шуткой замахнулась на безногого тётка. Тот усмехнулся и продолжил:
- Наши мощно наступали, гнали нас на Берлин галопом: маршалы видать спорили, кто из них первый возьмёт столицу, вот и пёрли без разбору. Тут как раз артиллерия подоспела, расположились на высотке, командир в бинокль посмотрел – а в городишке-то солдатики в шинельках ползают, мы то есть, а связь ещё не наладили, и никто ему не сообщил, что наш батальон вперёд прорвался. Вот он и приказал накрыть городишко. А снаряды-то тепловые, выжигают все нахрен! Нас из батальона всего несколько человек выжило, правда, по частям, я вот, без ноги, да и то только потому уцелел, что в погреб упал.
Он рассказывал, а сам зубоскалил да похохатывал. Другой брат помалкивал, может, нечем было хвастаться?
Рородя слушал так внимательно, так силился понять безногого дядьку Васю, даже глаза зачесались от внимательности. Но все равно мало что понял.
- И все-таки, не болтал бы ты лишнего, - ещё раз попросил целый безногого.
- А чего мне бояться? – спросил тот, не переставая потягивать папироску и ухмыляться.
- Почему ты назвала меня Митькой? – спросил Рородя у хозяйки.
- Так ведь, Митька и есть, на отца своего похож, - ответила она, - одно лицо, - и добавила, знаешь, кто твой отец-то был?
Рородя важно кивнул:
- Он герой.
- А звать его как, героя твоего?
Рородя взглянул на Катю и ответил, как дед учил:
- Дмитрий Михайлович.

Profile

я
vladimna
vladimna

Latest Month

January 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Paulina Bozek